Сегодня социальная журналистика переживает не самые простые времена. Острота, проникновенность и публицистичность практически исчезли из материалов. Обозреватель "Новой газеты" Галина Мурсалиева в своих публикациях затрагивает самые актуальные проблемы современного российского общества. О героях материалов, социальной журналистике и роли СМИ в современном обществе Галина Мурсалиева рассказала на мастер-классе для молодых журналистов, прошедшем в Москве.

— Социальная тематика разнородна и многопланова. Как вы выбираете тему для материала?

— Российское общество, как и журналистское сообщество, настолько разделено, что у нас образовалось несколько параллельных миров. Нам крайне сложно понять, что нам всем сегодня близко. Есть такая притча: в людном месте сидит слепой человек с табличкой: "Я слепой, помогите мне, пожалуйста". Ему помогают, но очень мало — за день прохожие бросили всего лишь несколько монет. Мимо проходил человек, взял табличку и написал на ней: "Уже весна, а я ее не вижу". Вечером шляпа слепого была полна. По сути дела, работа социального журналиста заключается в том, чтобы делать то, что сделал этот человек, проходя мимо. Инвалиды, слепые… мы все видим беды этих людей. Но защитный слой, защитная пленка крепко сидит в нас. Журналисты должны ее стирать, входить прямо в душу. "Помогайте людям", эти правильные слова никого не цепляют. Все нормальные люди понимают, какова судьба тех, кто оказался в такой ситуации. Наша задача в том, чтобы нас читали и действовали.

— Что надо сделать журналисту, чтобы читатель не смог пройти мимо чужого горя?

— Мой материал о мальчике из города Северск Томской области родился после того, как я прочитала в ЖЖ дневник его отца. Валечка умер от опухоли мозга после двух лет хождения по мукам. На всех этапах получения медицинской помощи в Томске было преступное промедление: два месяца не могли установить диагноз, долго принимали решение о необходимости операции. Потом не могли никак решить вопрос с тендером на покупку протеза. Когда уже обнаружились метастазы в легких и стало ясно, что сделать ничего нельзя, томские врачи малодушно спрятались за слова: "Ему нужно высокотехнологичное лечение, мы здесь не можем этого обеспечить". Семья приехала в Москву в надежде, что здесь малыша спасут. О том, что речь об излечении уже не идет, узнали только здесь. Да и то не сразу. В центре Блохина они сдавали анализы. Мальчик тогда уже был без ноги. Они ехали через весь город: сегодня один анализ, завтра другой. А третий можно сдать только через неделю… После того как отец описывает все это, он вдруг пишет: "Вы, наверное, думаете, что все это мучило мальчика? Нет. Может быть, вы видели когда-нибудь фильм "Жизнь прекрасна". В нем люди оказываются в гестаповском концлагере: ребенок с отцом. И до последнего дня отец говорил ребенку, что это такая игра. "Мы просто должны прятаться от этих людей, а кто выиграет — получит танк", — говорил герой фильма своему сыну. И сын не мучился, а играл. Отец ребенка сравнивает свою ситуацию с фильмом и говорит, что Валечка не чувствовал этого ада. Он смотрел на Красную площадь, рассматривал фонтаны в ГУМе, играл. Для него это была поездка в Москву с папой. В очередях они играли в шарады. Это меня настолько затронуло, что я не могла не написать. Я вынесла в заголовок фразу "Жизнь прекрасна"… А ведь эта строчка была спрятана в самой глубине. На такие вещи у журналистов должна быть чувствительность. Человек читает: "жизнь прекрасна", и только из текста начинает понимать, почему. Нужно расшатывать эту пленку, которая сидит в людях. Уже после этого материала cтали появляться отклики.

— Как проходила работа над статьей?

— Я стала переписываться с отцом и попросила его откликнуться — оставила телефон. Мы переписывались, и я без конца расспрашивала его, что смотрел, что любил ребенок. Уже в письме он написал мне о том, что одной из любимых песен Валечки была композиция "Побежденные машины" из фильма "Звездные войны". В этой песне есть строчка, которая звучит: "Теперь я здесь, чтобы спасти тебя". А он тогда уже умирал. Для меня эта история стала символом. Когда точно такая же история сложилась с девочкой из Кургана и медики тянули время — а счет ведь идет на секунды, опухоль мозга развивается стремительно, — то именно вспоминая публикацию о мальчике из Северска, многие люди моментально откликались. Новость из Кургана вышла в топ "Яндекса", и на ситуацию отреагировал Минздрав. Девочку срочно перевели в челябинский онкоцентр, окружили вниманием и настоящей медицинской помощью. 1450 блогеров, по сути, спасли жизнь ребенку.

— Как врачи реагируют на эти публикации?

— У нас всегда врачи комментируют материалы, рассказывают нам, что можно было сделать на том или ином этапе. Курганских врачей сегодня очень серьезно проверяют, таких людей надо привлекать к суду и ответственности. СМИ способны внести в это свой вклад. Человека, который творил зло в своем маленьком городе и чувствовал себя всесильным, вдруг начинают дергать и требовать объяснений. Ему просто не дадут работать по-прежнему.

Подчеркну, что комментарии экспертов — чрезвычайно важная составляющая журналистских материалов. О ней часто забывают. Эксперты способны дать журналисту совершенно новый взгляд на проблему. Психологи покажут нам рисунок событий, они могут объяснить, что чувствуют люди в невероятных или совершенно обыденных ситуациях Философ поднимет проблему на высоту, вы увидите, что в этой маленькой проблеме прослеживаются разные смыслы и увидите истоки. Общение с культурологом может дать материалу неожиданный контекст.

Однако журналисты очень часто подходят к сбору комментариев формально. Известных психологов — "два человека", они ковыляют с одного телеканала на другой. В поле зрения СМИ оказывается педофил — эксперт комментирует ситуацию с педофилией, экстрасенс — он "судит" экстрасенса. Если вы видите, что происходит именно так, то нет тебе веры, дорогой психиатр. Потому что человек должен глубоко специализироваться по какой-то теме. А что делают журналисты? Они видят, что эксперта показывают по телевидению — значит, и я должен взять у него комментарий, решает журналист. Это огромная ошибка. Таким образом мы накачиваем пустоту. Ищите своих экспертов. Если вы видите, что это потрясающий комментатор, он интерпретирует ситуацию ярко и глубоко, обращайтесь к нему на протяжении длительного времени. И вы увидите, он станет не менее известным, чем растиражированные телевидением эксперты. СМИ будут умолять вас дать его контакты. Я говорю о том, что испытала на себе. Таким образом профессионалы и компетентные специалисты становятся известными.

— Ваши материалы — пример оперативного журналистского реагирования. Гораздо больше случаев, когда дети тихо умирают и про это никто не знает. Не предпринимаете ли вы попыток изменить ситуацию на стратегическом уровне?

— В одном из последних номеров "Новой газеты" вышел материал "Помощь больным детям в современной России. Некоторые сведения о ситуациях, в которые необходимо вмешаться главе государства". Публикация занимала три полосы. Когда наш главный редактор встречался с президентом страны Дмитрием Медведевым, он передал ему эту статью вместе с пакетом других материалов по теме. После чего нам было передано, что президент готов встретиться с благотворительными фондами помощи на местах, теми, которые лучше всех понимают уровень проблемы. В России тихо умирают дети. Не только от рака, есть совершенно преступные, невероятные случаи, которые происходят в нашей медицине. Ситуации, когда невозможно добиться ответа.

— Журналисту буквально приходится бороться с врачебной системой. Что удалось сделать?

— Я очень боюсь обобщений. Это одно из правил, которое должно существовать для журналистов. Как бы я ни относилась к какой-то группе профессионалов, населения, национальности, ни в коем случае нельзя создавать себе образ врага. На нас тоже это распространяется. Вы прекрасно знаете этот термин — журналюги. Это слово означает, что профессия лежит в руинах. Точно так же, наверное, чувствует себя и милиция, в рядах которой, я уверена, еще остались профессионалы, которые с определенной скидкой, но работают честно. Для нас они все менты. Эти обобщения — очень страшное дело. Я говорю это к тому, чтобы не возникло ощущения, что все врачи ведут себя непрофессионально. Я знаю, что среди них есть блестящие специалисты и трудяги, бескорыстные, честные люди. В крупных городах России детям действительно оказывают совершенно потрясающую помощь. Там собрана уникальная команда врачей и техника. А вот стоит уехать из федерального центра — сразу начинаются проблемы. Вопрос в системе. Проблема отсутствия четкого медицинского регистра. В Америке, если у ребенка обычный, не усложненный лейкоз, никому даже в голову не придет его отправлять в Нью-Йорк. В каждом штате ребенку доступна базовая помощь. У нас не так. К примеру, в Екатеринбурге можно получить прекрасную медицинскую помощь, но отправить туда ребенка из Томска просто невозможно. Больных детей отправляют в Москву. Это медицинское крепостное право.

Данная проблема — постоянная тема для нашего издания. Неправительственный доклад "Помощь больным детям в современной России. Некоторые сведения о ситуациях, в которые необходимо вмешаться главе государства" — как раз то, о чем вы говорите. Мы составили его по всем регионам и целому ряду заболеваний. Когда я занималась им, в буквальном смысле этого слова чувствовала себя минздравом…

— Президент не отреагировал?

— Сейчас как раз готовится встреча с представителями благотворительных организаций.

Со стороны президента нас попросили перечислить организации, которые, с нашей точки зрения, честно и ответственно оказывают помощь. Список мы составили. Сейчас ждем, продолжится общение или нет. Тему будем продолжать в любом случае.

— Считаете ли вы, что журналистские публикации способны изменить существующее положение вещей?

— Марк Твен сказал: "Журналистика способна поднять нацию из мертвых". Наша профессия обладает колоссальным воздействием на общественное сознание. Ваша цель — то, чтобы в итоге было принято политическое решение, которое бы изменило ситуацию. Сейчас в Москве строится огромный центр детской онкологии. Такое нам прежде и не снилось, хотя о необходимости создания такого центра мы говорили все эти 10 лет. Десять лет назад по пальцам можно было пересчитать станции метро, оборудованные пандусами для инвалидов. Мы об этом говорили, и посмотрите — пандусы при сдаче новых зданий сегодня обязательны. От нас зависит, что придет в голову политикам, на какую часть общества они будут ориентироваться. Когда мы будем ставить планку вот так, наши публикации действительно смогут изменить реальность. Это очень жизненно звучит. Я вижу много подтверждений тому, что говорю. Журналисты — следователи, психологи, врачи, аналитики. Какая смесь профессий в нас должна присутствовать! Но я точно знаю, что правильно с человеческой точки зрения, то правильно и с журналистской.

Кроме того, сегодня меняется отношение к очень многим вещам. Сегодня нами не так просто манипулировать. Во многом это связано с феноменом интернета. Это иновидение. По сравнению со СМИ блогеры работают по принципу: "Ага, вы не говорите об этом, а мы скажем!"

— Помогает ли публикациям на благотворительную тему интернет?

— Электронная версия позволяет оценить реакцию аудитории на твой текст. Интернет — сегодня все. Там живут все пороки общества, все его добродетели, там можно найти и благотворительность, и наркотики — все, что угодно. Если говорить о реальной помощи, то бумажный вариант "Новой газеты" собирает в основном небольшие пожертвования, к примеру, перечисления со сберкнижек. Интернет дает моментальный сбор средств.

— Вы ждете реакции от читателя? Как часто она соответствует ожиданиям?

— Я давно пришла к выводу, что для каждой тематики есть свой читатель. Материал о подростковой жестокости интересен одному ряду читателей, тема благотворительности — другому. Профессиональное счастье для меня — когда хотя бы несколько читателей из одного ряда перешли и в другой. Все — нет. На это даже не стоит рассчитывать. Лишь бы публикация задела кого-то, не оставила равнодушным.

— Часто материалами журналисты, пишущие на социальные темы, пытаются вызвать чувство жалости к своим героям. Можно ли считать это манипуляцией? Как вы выбираете тон публикации?

— "Жалость" в данном случае плохое слово. Поставим планку выше: мы хотим, чтобы в нашей стране больные дети были излечены, получали адекватную медицинскую помощь?

Задайте себе вопрос: как этого добиться? У нас лечат больных детей? Если их не лечат, то какая здесь может быть жалость? Не о ней идет речь. Мы хотим показать, что пережил отец, в какие круги ада он попал. Мы хотим, чтобы человек содрогнулся и понял, что все произошедшее с ребенком, которому на протяжении двух лет не вовремя оказывали медпомощь и в итоге привели к смертельному исходу от диагноза излечимого, равно тому, что испытывал отец с ребенком в концлагере. Я намеренно сгущаю краски. В тексте этого нет. Но цель — показать уровень проблемы. Заболеть может кто угодно — природа рака непонятна. Мало того, что у ребенка рак, так его еще и не лечат. Промедление происходит на всех этапах. При постановке диагноза, при подборе протезов. Манипуляция — это там, где ложь. Эта ситуация, когда я очень быстро хочу привести вас к некой цели, которая будет мне выгодна. Купить продукт или услугу, которую я продвигаю на рынок, взбить цену, о чем-то умолчать, что-то приукрасить. А показать, открыть глаза на то, что есть на самом деле, и сделать это всеми доступными для журналиста выразительными средствами и образами… Это не манипуляция, это правда.