Российская журналистика в прошлом году отметила свое 300-летие - почти незаметное на фоне другого громкого 300-летнего юбилея. Петр Первый в славном 1703 году не только новую столицу основал, но еще и первую российскую газету распорядился выпустить. Правда, вышла она, вопреки распространенному мнению, не в Санкт-Петербурге, до основания которого оставалось еще несколько месяцев, а "на Москве генваря в 2 день" (по новому стилю - в 13-й, значит). Безымянный репортер "Ведомостей" сообщал, что в белокаменной за последний месяц родилось 386 человек мужеского и женского полу, зато пушек, мортир и всяких гаубиц отлили не меньше 400.
Холодно и снежно было в Москве в генваре 1703 года, и с пушками в русском царстве дела обстояли лучше, чем с младенцами. Петр Алексеевич гневался: таскал бояр за бороды, напяливал на них диковинные кафтаны, понаставил везде мерзких языческих идолов, да еще и газету под нос совал: на, почитай-ка!
Бояре бубнили по складам: "Повелением его величества московские школы умножаются, и 45 человек слушают философию и уже диалектику окончили..." И идолы, и диалектика, и газета -все было от лукавого, все - от царской прихоти.
Так прихотью Петра в Московии началась эпоха русского Гуттенберга. Журналистика пошла в рост, но как-то криво, словно изнеженное деревце на сильном ветру. К началу XIX века в Европе уличные газеты уже во весь голос скандировали: "Свобода, равенство, братство!" А у нас первый русский поэт и он же первый журналист Александр Пушкин молвил: "Недорого ценю я громкие права, от коих не одна кружится голова", разумея под громкими правами столь дорогие просвещенному уму свободу слова, печати, собраний и прочая.
Впрочем, здесь Пушкин был скорее исключением - наследовавшее ему племя литературных разночинцев его не поддержало. Тогда же обозначались особые свойства русского публицистического нрава: чрезмерная пристрастность и субъективность. Содержанием отечественной журналистики стало не тиражирование информации, а пропаганда какой-либо точки зрения, причем с претензией на истину в последней инстанции. Тех, кто делал шаг вправо или влево от господствующих в обществе умонастроений, могли вообще отлучить от литературы и журналистики, как, например, Николая Лескова. Характерно, что Лесков разошелся не с государственной точкой зрения, а с разночинно-революционной, и его перестали печатать толстые прогрессивные журналы.
Проявилось и еще одно свойство отечественной журналистики: в России ее долгое время даже не считали серьезной профессией. В лучшем случае ее рассматривали как ступень к настоящему литературному труду, к писательству. Газетной работой баловались Леонид Андреев, Александр Куприн, Антон Чехов и Михаил Булгаков... Но все они быстро перерастали фельетонистов и репортеров, переставали зависеть от копеечных гонораров и настроения редактора. А те, кто продолжал зарабатывать репортерским трудом, слыли неудачниками. Ходили легенды об их хроническом пьянстве, неряшливости, долгах и разбитых семьях. Изменилось ли что-нибудь с тех пор?
Впрочем, одна исключительно газетная эпоха у нас все-таки была, причем совсем недавно. В конце 1980-х годов минувшего века никакие книги и толстые журналы не могли поспорить со свежими номерами перестроечных газет. Но и это время быстро подошло к концу. Сейчас - новая эпоха, прежние герои почти ушли со сцены. Кто-то, впрочем, еще расшаркивается с залом, не замечая, что публика давно встала из своих кресел и перешла в буфет.