Егор Яковлев вошел в пантеон выдающихся людей.
Журналистом я решил стать в восьмом классе. Причин, наверное, было две: какие-то смутные литературные желания, бродившие во мне, и дядина похоронка, лежавшая под стеклом домашнего письменного стола, где было сказано, что он, корреспондент фронтовой газеты, "погиб в атаке Второго Украинского фронта". Представления о журналистике у меня были самые смутные, и я решил читать журнал "Журналист". К нам в Ростов его привозили исправно, и вскоре я вчитался, заразился этим журналом и действительно кое-что про профессию понял. Так я познакомился с Егором - главным редактором "Журналиста" тех лет. Он, выходит, и втянул меня в профессию.
Спустя чуть ли не двадцать лет мы сидели с ним поздним вечером в его, а позже моем кабинете с окнами на памятник Пушкину, и он говорил мне: "Приходи, будем делать газету без закрытых тем". Шел сентябрь 86-го, за дверями кабинета располагалась редакция "Московских новостей", частично состоявшая из провалившихся разведчиков, неудавшихся арабских террористов (газета выходила на многих языках) и официального представителя КГБ при главном редакторе. Это была та самая газета, что уговаривала мир, будто в России каждый катается на тройках, ест икру деревянной ложкой и ложкой же, выпив рюмку "Столичной", бьет непослушного сына за столом по лбу. "И это газета без закрытых тем?!" - подумал тогда я.
Тогда, в 86-м, Егор и начал отвоевывать по сантиметру, по шажку пространство правды, территорию свободного голоса. Сегодня уже трудно представить содержание таких "шажков". Вот пример. В 1987-м я написал репортаж о столкновении электрички и товарного поезда на Украине. Целый день мне звонили друзья: "Старик, это смело!" Смелость была не моей, а Егора - материалы о катастрофах в советской печати были запрещены. Егор абсолютно оправдывал поговорку: "Нет смелых журналистов - есть смелые редактора".
Постепенно рядом с Егором становилось все больше других людей. Сначала это был совсем узкий круг: Володя Шевелев, Дима Казутин, Саша Мостовщиков и, конечно же, поддерживавшая его во всем жена - Ирина Александровна. Потом нас стало много - пришли Володя Гуревич, Виталий Третьяков, Женя Альбац, Андрей Васильев, Саша Беккер, Саша Кабаков, Наташа Геворкян, Люда Телень...
Мне иногда казалось, что каждым своим шагом он будто специально хотел нарваться на скандал. Настоял на избрании Александра Мостовщикова с его непростой биографией секретарем парторганизации. В ЦК сказали, что Егор сумасшедший, но решения отменить не смогли. Когда меня утверждали замом, я видел, как у руководителя АПН ("Московские новости" были тогда частью этой организации) багровел затылок по мере чтения моей анкеты.
Когда такие, как Егор или Александр Николаевич Яковлев, подняли голос против системы, казалось, начинается сражение муравьев с готическим стилем - по выражению Жванецкого. Но система оказалась трухой. Страна сбрасывала ее с себя такими темпами, что авторы революции уже не успевали за взбудораженными массами. Они-то хотели всего лишь "социализма с человеческим лицом", а страна сказала им: "И социализма вашего нам тоже не надо".
При всем своем отчаянном характере Егор поначалу не был революционером, готовым идти до конца. Вспоминаю, как в конце 80-х мы небольшой делегацией были в Гамбурге. Гуляя утречком вокруг гостиницы, я, сам не знаю зачем, вывел на запорошенном снегом лобовом стекле "Мерседеса" "Слава КПСС!" И надо же было, чтобы надпись эту увидел Егор, которому уж точно было ясно, кто во всем этом прекрасном городе мог такое написать! Он на меня очень обиделся.
Егор был большой обольститель. Мне кажется, если уж он задавался целью заманить кого-то в "Московские новости", устоять этот человек не мог.
После "здрасьте" Егор заявлял: "Здесь ты станешь знаменитым". Самое смешное, что он был прав. Какой же удар тщеславия должны были переживать люди, видевшие рассветные очереди у киосков в день выхода своей газеты или наблюдавшие ночью у стендов с еженедельником читателей, зажигавших спичку от спички, чтобы своими глазами прочесть то, во что они не могли поверить. Например, в опубликованное письмо диссидентов, с которого и началось, наверное, возвращение Аксенова, Синявского, Неизвестного, Максимова и других в реальный контекст советской, а потом российской жизни.
Ходили и до сих пор ходят слухи, что Егоровские "Московские новости" были хитрой горбачевской ловушкой, при помощи которой он пытался убедить западное общественное мнение в переменах, не происходивших на самом деле. Только находясь все эти годы рядом с Егором, можно было понять, что это скорее была ловушка для него самого. Газету несколько раз закрывали, но в каждом случае не могли собрать нужное количество подписей. Егор жестоко ссорился не только с Лигачевым, но и с Горбачевым, и даже со своим однофамильцем Яковлевым. Кризис этих отношений пришелся на события в Вильнюсе, когда против поднявшего голову освободительного движения были использованы войска.
Я часто думаю, как повезло мне в жизни - работать с Егором Яковлевым и Леном Карпинским! С величайшим редактором и с добрейшим философом. Если бы в жизни Егор и сделал только то, что защитил Карпинского, вернул ему работу и необходимый тогда для нее партбилет - этого уже было бы немало. Их многое объединяло, и, кстати, то, что оба моих предшественника были поразительно непрактичные люди.
Как-то Егор пригласил меня пообедать, а на самом деле, как я понял, показать "Вольво", подаренное ему детьми, Володей и Сашей, к круглой дате.
Мы тихо отъехали на новенькой машине от ресторана. "Смотри, Витюша, в ней есть все", - удивленно сказал Егор и нажал на какую-то кнопку. В лобовое стекло ударила мыльная пена. Так мы, удивляясь и смеясь, стояли посредине бульвара, пока пена не вытекла вся. Было бы наивно ожидать, что Егор знает про какую-нибудь кнопку, которая пену эту может остановить.
Таким я и хотел бы его запомнить: смеющимся, немного беспомощным и счастливым.