Все познается в сравнении. Поэтому и вспоминается временной "стык" - между Службой иновещания Гостелерадио, где тогда работал, и предложенной мне программой на новой радиостанции в почти диковинном для тех времен частотном FM-диапазоне. До этого ведь были только длинные, средние, особенно приятные сердцу вражеские короткие волны и УКВ. На западных приемниках, которые счастливчики привозили из-за границы, шкала FM, когда ее выбирали, попросту монотонно и почти зловеще шипела.
Мои первые попытки, помимо дикторства, делать что-то свое очень быстро приучили к неукоснительному соблюдению строгой процедуры. Ее соблюдали все, даже "зубры", которых и до иновещания видел только по телевизору в "Международной панораме": авторский текст, а также полная расшифровка всех записанных тобой голосов для передачи приносились Их сиятельству Зав- отделом. Тот эту кипу бумаг внимательно прочитывал, черкал, правил, сокращал, откладывал на неопределенное время и, наконец, если все правильно и все соответствует, подписывал в перевод. Затем переведенный текст просматривал стилист - как правило, носитель языка, - но уже не столь политически подкованный (у него задачи другого рода). И лишь потом передачу можно было записать для эфира. Именно записать, а не провести ее "вживую". Процесс записи контролировал также проверенный человек - выпускающий редактор, у которого, единственного, был допуск в эфирную зону, куда он уже ближе ко времени начала выпуска отправлялся с записанными километрами пленки.
На "Эхе", особенно в первые годы, все было ровно наоборот. Всех звали Сережами, Петями, Лешами, Славами. Отчества отсутствовали. Все много и многозначительно курили, бегали, тарахтели на печатных машинках, выдавали только что отпечатанные новости в прямой эфир и опять куда-то убегали...
Вечером 9 октября 1990 года, поставив на магнитофон эфирной студии на Никольской огромный "блин" своей первой "эховской" передачи, я по привычке и с некоторым волнением протянул сидевшему за пультом Сергею Корзуну примерно с десяток страниц ее текста. Мол, думаю, пусть хоть за пять минут до эфира прочитает его, может, что вычеркнет, сократит, наконец, снимет к чертовой матери!..
Взгляд главного редактора задержался на верхней части самой первой страницы секунды полторы, максимум - две. Затем последовал какой-то неопределенный кивок головы, что-то типа "угу!", и текст был возвращен в руки автора, который в тот самый момент понял, что такое прямой эфир, и, надеюсь, навсегда забыл, что такое цензура. А ведь печатал, старался, буковка к буковке. Обидно!..