Сотрудники Аналитического центра Юрия Левады ("Левада-Центр") задали 1600 согражданам вопросы об отношении к российским СМИ, в частности к телевидению (полностью результаты можно найти по адресу www.levada.ru). После того как социологи подвели итоги исследования, по просьбе "Новой" его прокомментировал аналитик центра Борис ДУБИН.
— Как можно в целом интерпретировать результаты исследования?
— В целом никаких особых перемен за последние годы в отношении к масс-медиа и прежде всего к ТВ не произошло. Ситуация такая: смесь равнодушия и привычки. ТВ смотрят по 3—4 часа в день, в выходные — по 4—5 часов, но это смотрение вполглаза и слушание вполуха. Не очень глядят на картинку, не очень прислушиваются к оценкам (особенно если они политические). Отчасти похоже на то, что было в последние годы Советского Союза: "Болтают и болтают". Обратите внимание: 55% говорят, что ТВ не стало им нравиться ни больше ни меньше. Даже к рекламе, которая раздражает, идет привыкание. Парадоксальная ситуация, но таково отношение не только к телевизору, но и к власти, церкви, собственной жизни. Мне кажется, оно проистекает из привычной бесперспективности жизни: все равно ничего от нас не зависит. И когда большая часть зрителей говорит, что сегодня ТВ интереснее, чем в другие времена, то нужно понимать: это оценка на фоне 90-х годов, которые — по контрасту с путинскими — мыслятся как черный провал.
— В последние годы говорили о том, что влияние ТВ настолько мало, что вроде и смысла вести пропаганду нет.
— Вроде бы так. Позитивная оценка ТВ по сравнению с 2000-м чуть снизилась. Однако ТВ смотреть при этом не перестали. Привычная установка: ешь, что дают (разве что хвалить уже не обязательно). Действенность пропаганды невелика, но поскольку ничего другого нет, то она так или иначе влияет на основные оценки, задает стереотипы, которые потом выдаются нам как мнения опрошенных.
— Есть еще мнение, что вроде бы наше общество созрело и перестало верить телевизору. А потому никакой трагедии в отсутствии доверия вроде бы и нет.
— Ну в ТВ у нас, кажется, никогда особо и не верили. Мои соотечественники давно привыкли соединять недоверие с показным уверением, будто все в порядке. Это всегда (кроме, конечно, совсем людоедских лет) была игра с обеих сторон. Но раньше такое соединение было лукавым, а сегодня оно покоится на равнодушии — и тоже с обеих сторон. Вот в чем действительно произошли перемены. "Приходите, если хотите, голосовать, но мы порог явки уже уничтожили" — это ведь демонстрация, что власть рассчитывает не на преданных, даже не на послушных, а всего лишь на равнодушных.
— Но разве в 90-е ТВ не верили?
— Смотря какие 90-е. Ситуация 1987/88—91-го годов — одна, путч и неопределенность того, что делать с победой, — другая. Развернувшаяся приватизация, гайдаровские реформы, сгорание накоплений, экономические и эмоциональные потери людей, остановка предприятий и целых отраслей — третья. А 1995—96-й — с попыткой взбодрить население и голосовать за прежнего лидера оказались крайне недолгими. Многое менялось, но решающий вклад в эти перемены, конечно, принесли выборы 1995—96-го, когда начались пиар, слив компромата и многие другие пакости, которые сегодня — в порядке вещей.
По итогам 88-го мы проводили опрос через "Лите-ратурную газету", и тогда нам пришло 300 тысяч заполненных анкет и десятки тысяч писем! Небывалый результат. Сотни тысяч людей поверили в перспективы, что и дало колоссальный взлет спроса на журналы и газеты, когда тираж свыше двух миллионов был у "Нового мира", когда под миллион стал у "Дружбы народов". Но это быстро закончилось. Отчасти правители оказались слабыми, с другой стороны — интеллигенция потеряла статус и авторитет. А значит, не через кого стало передавать мнение — и снизу вверх, и сверху вниз. Вот тут и оказался нужен телевизор, и тоже обеим сторонам: что бы нынешняя власть без ТВ делала? А люди?
— А в здоровом обществе все-таки должны быть вера, доверие к ТВ?
— Думаю, ни в каком обществе слепой веры не должно быть. А доверие ведь очень разным бывает. Люди говорят, что "доверяют" Путину или церкви, но это доверие тем, на кого переложили ответственность, — доверие воображаемой инстанции, которая к жизни людей отношения не имеет. Люди будут брюзжать на власть, РПЦ или ТВ, но не признаются в том, что это они сами сняли с себя ответственность. Это постсоветское или посттоталитарное "доверие": доверять тут — значит передоверять.
А доверие институтам, относительно которых люди уверены, что они работают, — другое. Уровень доверия суду очень высок в Европе, в США — еще выше, но вот у нас судейским никогда не верили. У россиян недоверие, более того, страх по отношению к милиции. А в развитых странах институтам, на которых стоит общественный порядок, доверяют. У нас же, кроме фигуры президента…
— Но при этом не институту президента, а конкретному человеку?
— Конечно! Про институт думают меньше всего. И человек номер один — это даже не олицетворение власти, а презумпция того, что можно на власть найти управу: "Вот он приедет-разберется, скажет, как надо, то-то они забегают". Согласитесь, это очень архаичное представление о власти. Нормальная власть так не работает. Доверие в России сегодня — прежде всего к тем институтам, которые очень условно могут называться современными: они построены на иерархическом принципе, непоколебимом авторитете высшего по чину, выбора здесь нет и быть не может. Это церковь и армия. Причем и то и другое воспринимается вслепую. На отношение к армии не влияет успешность или неуспешность действий во время войны: провалы в Чечне не снижали архаического доверия к армии как воплощению силы. То же по отношению к церкви: 60% говорят, что они православные, но при этом хотя бы раз в месяц ходят в церковь 5—6% населения.
А СМИ такие, какая страна. Безальтернативные, рассчитанные на дурака, на легковера или скорее на того, кому наплевать. Вы доверяете градуснику, когда меряете температуру? Конечно. Но если вас колотит, а градусник показывает 36,6? Н