"Современный человек живёт как бы внутри ежа, вывернутого наизнанку, и страхи метят в него со всех сторон, - заявил поэт и гражданин Дмитрий Быков. - Что касается возможности государственного террора, давайте скажем честно: они в полной и абсолютной неприкосновенности сохраняются и сегодня. На встрече в Доме Бенуа писатель
Прошло 20 лет, как распался Советский Союз; ровно столько же мы ищем новую систему координат. Для Дмитрия Быкова вектор движения — это прошлое, потому что, по его мнению, на исторической кривой русского развития нас отбросило назад, за Советский Союз. И теперь не нам, так следующим поколениям придётся переосмыслить советский опыт, потому что на своём пути вперёд мы вынуждены будем вновь пройти этот этап. Об этом и многом другом он говорил с публикой на встрече в Доме Бенуа, а затем — в интервью корреспонденту iuni.ru.
— Можно относиться к Советскому Союзу сколь угодно критично, но мы должны сойтись на том, что погубившие его вещи были хуже, чем Советский Союз. Плохой человек, умерший от вируса, всё же достоин жалости. В этой ситуации не прав вирус. Мы не можем его морально оправдать, хотя он и убил плохого человека. Даже если речь о Гитлере, с ним ещё можно что-то сделать, а с вирусом уже ничего. Мы сегодня живём в стране, которая поощряет всё худшее, что может быть в человеке: лень, праздность, стремление наживаться за чужой счёт, цинизм, аморальность — абсолютно всё! Мы не можем сказать, что Советский Союз был гуманной и пригодной для жизни страной. Но, как не странно, из Советского Союза вышло несколько выдающихся поколений, а из современной России — несколько растленных.
Если Россия хочет существовать как государство, она должна объявить вне закона любой национализм в его грубых, диких формах. В противном случае мы скатимся в пещеру со скоростью даже большей, чем в 90-ые годы.
Практика мультинационализма, существовавшая в Советском Союзе, была даже интереснее, чем теория «плавильного котла» в американской практике, потому что здесь этот «котёл» кипел под гораздо большими давлениями. Я, со своей стороны, убеждён абсолютно, что этот опыт в целом был просветительским, необходимым и позитивным. Притом что я очень хорошо помню, как я стонал рядом с разными детьми гор на журфаке, которые пытались установить там свои законы. Но, тем не менее, тогда это установление законов происходило в некоторых цивилизованных рамках. Точно так же я полагаю, что мультинациональная практика СССР, во всяком случае, в Средней Азии и Грузии, была, скорее, благотворна для союза культур, потому что диалог культур — это вообще хорошая вещь.
— Однако это переходит все рамки дозволенного, когда французским девушкам, которые ходят в парандже, заявляют, что тем самым они проявляют нонконформизм, — возражает Никита Елисеев. — Они не пытаются противопоставить себя Европе, они просто исповедуют свою религию. Чрезмерная толерантность — это тоже очень и очень большая опасность.
— Безусловно! — поддерживает его Быков. — Но ещё большей опасностью может быть её отсутствие.
«Современный же человек живёт внутри ежа, вывернутого наизнанку»
— Дмитрий Львович, я очень, очень бывшая учительница истории, — обращается к Быкову пожилая женщина. — Однажды на уроке я рассказывала о Гражданской войне и о убийстве царя. Ученики спросили меня: а как же вся остальная семья Николая II? Не слишком раздумывая, я ответила им, что это была излишняя жестокость. После урока ко мне подошёл ученик и сказал: «Вы сошли с ума, вас сегодня арестуют. Среди наших родителей много "сексотов"» . И я поняла, что это действительно так. Придя домой, я стала сжигать Гумилёва, Ахматову и других. Мне было страшно.
— Знаете, неделю назад я брал интервью у Броневого. Он сказал мне, что главными советскими стимулами были голод и страх. Голод менялся, но советский страх, как сказал Искандер, был однонаправлен, поскольку максимум зла был впитан государством.
Современный же человек живёт как бы внутри ежа, вывернутого наизнанку, и страхи метят в него со всех сторон. Что касается возможности бессудного ареста и государственного террора, давайте скажем честно: они в полной и абсолютной неприкосновенности сохраняются и сегодня. Пока власть не заинтересована в том, чтобы брать каждого второго, но, если она этого захочет, её ничто не остановит. То есть я хочу сказать, что по-прежнему нет никакого механизма, который бы её от этого удержал.
И тут я совершенно не понимаю, чем наше время так уж лучше советского, не говоря о том, что вас тогда, слава богу, не уволили за слова об императоре, а из известных мне школ очень часто увольняют учителей за то, что они позволили себе осадить зарвавшегося богатого хама. И уж тут никакой профсоюз их не защитит.
«Свобода не определяется степенью её сложности»
— На мой взгляд, главный антоним советскому государству — свободная пресса! — выкрикивает молодой человек. — Если завтра мне запретят писать в блоге то, что я думаю, я обращусь к журналистам, и мы вместе с ними будем искать правду.
— Я хочу скорректировать ваше представление о свободе, — останавливает его писатель.— Я искренне понимаю ваши желания, но дело в том, что свобода, она определяется не степенью открытости. Она определяется степенью её сложности.
Сложная система свободна, потому что в ней наличествуют разные модели поведения, разные уровни, щелки, лазейки и разветвления. Тексты, которые были написаны в советские времена, гораздо свободнее, чем то, что мы читаем сегодня. Я говорю, конечно, не только о Солженицыне, но и о Трифонове, о Шукшине и Вахтине.
Советский Союз давал вам возможность написать антисоветское стихотворение, распространить его сколь угодно широко, потом сесть или не сесть, держать у себя подпольную библиотеку, жечь Гумилёва или не жечь и так далее - варианты были разные. Современная ситуация даёт вам возможность написать любое стихотворение и выложить его в сети. Никаких последствий этого вы не приметите, потому что поэтическое слово абсолютно обесценилось. Какая ситуация вам милее, такую и выбирайте.
«России не бывает ни путинской, ни медведевской»
— Дмитрий, давайте поговорим о проекте «Гражданин поэт». С какой целью он задумывался?
— Если говорить о целях, то их две. Первая — это моя личная попытка держать себя в поэтической форме, потому что поэту всегда полезно разминаться, тем более делать это с такими спарринг-партнёрами, как, скажем, Пушкин или Некрасов. Стилизация всегда довольно весёлое дело, которое напоминает лишний раз о том, как развивались советские или российские реалии и как они по кругу воспроизводятся в наше время. Ну, а вторая цель — это, конечно, дать людям возможность несколько порадоваться друг другу, понять, что они не одиноки в своих ощущениях, прийти на концерт, увидеть нормальную социальную сатиру и понять, что не только они ощущают в обществе, стране смутное неблагополучие.
— Власть как-нибудь реагируют на ваши стихи?
— Нет, представители власти интересуются сегодня только теми, кто расследует их финансовые злоупотребления, а на моральную сторону дела, на идеологию страны, на свободу в стране, на уровень интеллекта в стране им глубоко наплевать. И, с одной стороны, это плохо, а с другой, для нас как для проекта к лучшему.
— Стихотворение «Граждане бесы» посвящено обоюдному намерению тандема выдвинуть свои кандидатуры на ближайших президентских выборах. Выбирая между путинской и медведевской Россией, в какой бы вы хотели жить?
— Абсолютно никакой разницы между двумя этими Россиями не вижу. Я хотел бы, как минимум, жить в России. России не бывает ни путинской, ни медведевской. Россия бывает толстовской, пушкинской, щедринской, в этом качестве она неизменна последние лет триста, а если строго посмотреть, то последние лет шестьсот. И наивно было бы думать, что Путин или Медведев способны изменить то, что не изменили Пётр, Ленин и другие выдающиеся личности.
— А как вы относитесь к альтернативным вариантам — Охлобыстину и Прохорову?
— Как к посильному развлечению. Знаете, иногда в классическом театре между актами трагедии показывают танцевальную интермедию. Вот это примерно то же.
— Интересно узнать ваше мнение как писателя. Сейчас очень популярны, например, Пелевин и Гришковец. Раньше, чтобы писатель стал читаемым, его нужно было запретить. Например, так поступили с «Лолитой» Набокова, и к ней сразу же проснулся необыкновенный интерес. А Пелевина и Гришковца никто не запрещал, но, тем не менее, люди их читают. В чём причина?
— Тем больше чести, что замечательные писатели умудряются работать без рекламы, которое делало бы им государство. И вообще, в наше время проверяется ценность литературы, когда её не запрещают. Видимо, сейчас она недостаточно хороша для этого. Нам приходится завоёвывать читателя скромно — нашими личными литературными трудами.
— Практически каждый день выходят ваши новые статьи. Как вам времени хватает?
— Неужели вы думаете, что текст долго написать? Текст пишется от получаса до четырех часов. Гораздо сложнее занять остальное время дня. Аркадий Натанович Стругацкий, отвечая на вопрос, работает ли он сейчас над чем-нибудь, сказал: «Конечно, не могу же я пить 24 часа в сутки!». А поскольку я не пью, то приходится, конечно, писать. Что ещё делать? Вы можете назвать более достойное занятие? Заниматься сексом 24 часа в сутки тоже очень трудно, и где найти такую партнёршу. Заниматься чтением дольше трёх часов — тоже голова заболит. Два-три часа в день я обычно езжу на сегвее, но зимой этого тоже не сделаешь, потому что он не выдерживает температуры ниже нуля. Приходится писать, а вам читать, мучиться.
— Вы известны как журналист, писатель, поэт и критик. А что у вас получается посредственно?
— Наверное, ремонт автомобиля. Я совершенно с этим не справляюсь. Я могу увидеть поломку, понять, в чём дело, но сам починить, как правило, не могу. Какие-то садовые работы на даче получаются тоже не очень хорошо, но это уже вопрос лёгкости руки. У жены лучше получается, а у меня так, умеренно. В общем, стараюсь как-то.